Translate this page:
Please select your language to translate the article


You can just close the window to don't translate
Library
Your profile

Back to contents

Philology: scientific researches
Reference:

Common differences between the Anglo-American and Romano-Germanic legal systems as the main extralinguistic factors in verbalization of criminal and criminal procedural law

Tatarinov Matvey K.

ORCID: 0000-0002-3078-434X

Senior Lecturer, Department of Legal Theory and Comparative Law, Moscow State Institute of International Relations of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation

119454, Russia, g. Moscow, prospekt Vernadskogo, 76

tamat705@gmail.com
Other publications by this author
 

 
Britsyna Nastasia M.

Master's Degree in Linguistics,  the department of English Language No.1, Moscow State Institute of International Relations of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation

119454, Russia, g. Moscow, prospekt Vernadskogo, 76

nast.britsyna@yandex.ru
Other publications by this author
 

 
Kovshikova Ekaterina V.

Master's Degree in Linguistics, the department of English Language No.1, Moscow State Institute of International Relations of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation

119454, Russia, g. Moscow, prospekt Vernadskogo, 76

yekaterina.kovshikova@yandex.ru
Other publications by this author
 

 

DOI:

10.7256/2454-0749.2020.6.33097

Received:

31-05-2020


Published:

07-06-2020


Abstract: This work examines the fundamental differences between legal systems, defining uniqueness of the Russian-language and English-language criminal legal discourses, which should be taken into consideration during communication. Moving general-to-specific, the authors analyze the main differences at the legal system level, directly impacting translation of criminal procedural terminology (primary source of law, its role in formation of juridical technique, etc.), and concentrate their attention on the unique traits of lingual and non-lingual element (idea of the criminal legal system, ways of verbalization, etc.), characteristic to Russian and Anglo-American criminal legal discourses. The novelty of this research is justified by the fact that extralinguistic factors of legal discourse and their role during representation has only been generally studied, without sufficient work being done on verbalization of criminal legal system in the Russian and English languages. Referring to separate articles of the Criminal Procedure Code of the Russian Federation, the authors propose a way of transmitting the essence of the Russian legal institution of investigation and the stage of preliminary inquiry by means of Anglo-American legal terminology.


Keywords:

legal translation, legal discourse, legal linguistics, discourse analysis, equivalence, cross-legal-system translation, criminal law, criminal procedure, common law, civil law


Известный американский лингвист Ч. Дж. Филлмор отмечал, что «юридический язык в одних отношениях подобен обычному языку, а в других отличается от него» [29, с. 58]. Действительно, с одной стороны, язык права, правовой дискурс – одно из воплощений языка, которое основывается на тех же синтаксических, грамматических, порой и лексических формах. С другой стороны, требование формальной определенности [7, 8, 10], предъявляемое к праву как к стержневому регулятору общественных отношений, стремящемуся охватить наибольшее количество их форм и вариаций, предопределяет особенности его вербализации: традиционные синтаксические и грамматические формы усложняются, лексика, имеющая одно значение в обыденном дискурсе, приобретает совершенно иное в дискурсе правовом, наконец, для выражения специфических юридических институтов и феноменов необходима специальная терминология. Все эти особенности воплощаются в юридической технике (т. е. в совокупности, в первую очередь, лингвистических приемов создания юридических текстов) той или иной правовой системы – в том, что, по высказыванию профессора К. Х. Рекош, является «искусством правового регулирования» [24, с. 241]; полагаем, что вернее юридическую технику было бы назвать искусством вербализации правового регулирования, поскольку правоустановление (правотворчество), действие права, реализация права [16, с. 95] как проявления правового регулирования попросту не могут быть воплощены в жизнь без их выражения посредством языка. Важно понимать, что каждая правовая система обладает своей собственной юридической техникой, а правовой дискурс любого языка, особенно такого, который является официальным языком одновременно нескольких государств, может быть очень дифференцированным ввиду того, что будет воплощаться в различных юридических техниках.

Этот фактор значительным образом усложняет перевод терминов и текстов с одного языка на другой, и в особенности на язык, репрезентирующий правовую систему, относящуюся к другой правовой семье. Председатель Ассоциации сравнительного правоведения Нидерландов Ж.-Р. де Гроот отмечает, что поиск полных эквивалентов в паре языков, которые принадлежат государствам с разной правовой системой, зачастую оказывается невозможным и представляет серьёзную переводческую проблему [32, p. 2]. Ярчайшим примером здесь будет являться перевод с русского языка на английский, в особенности перевод уголовного и уголовно-процессуального дискурса (причины этого будут изложены далее). Между тем адекватный перевод именно в этой сфере является важнейшей частью работы правоохранительных органов в рамках международного сотрудничества в сфере уголовного судопроизводства: в соответствии с наиболее важными международными договорами Российской Федерации в этой сфере, участниками которых также являются Великобритания [1, 2] и США [5], запросы о выдаче и об оказании правовой помощи по уголовному делу направляются запрашиваемому государству на его языке.

Преодолеть трудности перевода в условиях безэквивалентности [9, с. 96] позволяет кросс-системный подход.

Кросс-системность в юридическом переводе представляет собой, как красноречиво отметила Т. П. Некрасова, «переход из одной системы юридических координат в совершенно иную систему юридических координат» [23, с. 17]. Необходимость использования кросс-системности обусловлена тем, что английский и российский юридические дискурсы различаются значительнейшим образом, причем их различия гораздо более существенные, чем те, что присутствуют, например, в обыденных дискурсах (хотя они весьма непохожи друг на друга) или в политических дискурсах (более схожих в силу немалой интернационализированности политического дискурса в целом, чему он обязан работе средств массовой информации, сложившимся традициям при переводе текстов, стремлениям к текстуальной гармонизации международно-правовых актов при установлении их аутентичности (ст. 10 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 года [3]), составлением методических рекомендаций по гармонизации терминологии как на государственном уровне (как в Российской Федерации [6]), так и на уровне интеграционных образований (ЕС) [31]). Эти различия обусловлены особенностями не только чисто лингвистического (синтаксического, грамматического, лексического), но и экстралингвистического свойства: английский и русский языки вербализуют правовые системы (Англии, США, Австралии и пр. и Российской Федерации соответственно), относящиеся к различным правовым семьям. Это предполагает серьезные расхождения в правовых институтах и феноменах, следовательно, при их вербализации в дискурсе правовых систем одной правовой семьи могут быть использованы термины, эквивалентов которым в дискурсе правовых систем другой правовой семьи нет и не может быть вплоть до рецепции того или иного института. И хоть различные экстралингвистические факторы перевода юридических текстов уже анализировались в работах ученых, акцент в этих исследованиях делался на изучение отдельных неязыковых особенностей правовых дискурсов [12, 21], а если они и касались сопоставления неязыковых различий на макроуровне (см. ниже), то лишь в самом общем виде [26, 28]. Посему с тем, чтобы использование кросс-системного подхода было более простым и эффективным для переводчика, авторы задались целью обозначить основные, фундаментальные расхождения в правовых семьях, влияющие на специфику русскоязычного и англоязычного уголовно-правового и уголовно-процессуального дискурсов, и выявить роль экстралингвистических факторов при языковом моделировании уголовно-правовых систем.

Итак, эти расхождения в меньшей степени характерны для частно-правовой сферы (поскольку истоки всех правовых систем коренятся в римском частном праве (даже систем англо-американской правовой семьи – по меньшей мере, по духу права)), наименее всего – для торгового права (в силу международно-правовой унификации [4]), банковского права (в силу рецепции многих его институтов из права Англии и США). Не зря Рене Давид в своем фундаментальном труде «Основные правовые системы современности» писал следующее: «Английское право в некоторых отношениях даже ближе к римскому праву: его эволюция в своих основных чертах воспроизвела развитие последнего, хотя и совершенно своеобразным образом. Об этом свидетельствуют первостепенное значение форм исков, казуистический характер правовой нормы, пренебрежение общими формулами и систематизацией» [13, с. 29]. В большей степени различия, причем порой весьма значительные, приводящие к безэквивалентности, имеют место в сфере публичного права, не знающего гармонизации и зачастую отражающего уникальные черты каждой правовой цивилизации (уголовное, административное, процессуальное право), а также в тех отраслях, которые регулируют вопросы частной жизни (гражданское и семейное право) [22, с. 26]. Прежде чем обозначать способы преодоления различий репрезентации правовых систем, нелишне обозначить содержание этих различий.

Общие различия правовых систем можно выявить на уровне т. н. макросравнения – сопоставления макрообъектов (правовых семей и правовых систем), предполагающего системно-структурный и функциональный анализ элементов макрообъектов, в рамках которого исследуются источники права в целом, правовая идеология, юридическое мировоззрение, взаимодействие материнской и дочерних правовых систем внутри одной правовой семьи, взаимодействие правовых систем, принадлежащих к различным правовым семьям, влияние международного и европейского права на национальные правовые системы [18, с. 13].

Выявление различий, влияющих на терминологию русскоязычного и англоязычного юридических дискурсов, зависит также и от классификаций правовых систем.

Традиционная классификация предложена выдающимся французским ученым-компаративистом, профессором Рене Давидом. Основным критерием для классификации правовых семей является, по его мнению, источник права, превалирующий в правовой системе: «Различия между правом разных стран значительно уменьшаются, если исходить не из содержания их конкретных норм, а из их более постоянных элементов, используемых для создания, толкования, оценки норм. Сами нормы могут быть бесконечно разнообразны, но способы их выработки, систематизации, толкования показывают наличие некоторых типов, которых не так уж и много» [13, с. 20]. А ведь именно так можно определить источник права в широком понимании этого термина.

На основании этого критерия построена классификация правовых систем на:

1) Правовые системы семьи континентального права (романо-германской правовой семьи), где основным источником права является нормативно-правовой акт (к правовым системам романо-германской правовой семьи относится и Россия);

2) Правовые системы семьи общего права (англо-американской правовой семьи), где основным источником права является прецедент;

3) Правовые системы семьи социалистического права (социалистической правовой семьи), где изначально основным источником права предполагалось революционное правосознание народа, однако впоследствии главенствующие позиции, как и в романо-германской правовой семье, занял нормативно-правовой акт, пронизанный, правда, социалистической идеологией;

4) Правовые системы семьи религиозного права – в первую очередь, семьи мусульманского права, где основным источником права являются религиозные тексты и религиозная доктрина;

5) Правовый системы семьи обычного права, где основным источником является правовой обычай.

Центральное положение нормативно-правовых актов в романо-германской правовой семье и прецедентов в англо-американской правовой семье приводит к серьезным различиям в юридической технике, как-то:

· использование в законодательных актах правовых систем романо-германской правовой семьи более абстрактных понятий, синтаксических средств, через которые возможно охватить максимальное количество ситуаций (например, раскрыты понятия преступления, категорий преступлений, разграничены понятия правоспособности и дееспособности);

· напротив, использование в судебных решениях правовых систем англо-американской правовой семьи разнообразной конкретной терминологии, в т. ч. для отсылки к ранее созданным прецедентам – преобразование словосочетаний с именами собственными в термины, обозначающие конкретные правовые институты (например, Marbury v. Madison – учреждение конституционного контроля (в США), McNaughton Rules – критерии определения вменяемости или невменяемости лица, обвиняемого в совершении преступного деяния (в Соединенном Королевстве), Regina v Tolson – ошибка в факте при совершении преступного деяния (в Соединенном Королевстве)), а в законодательных актах – абсолютно оценочных (reasonable person, reasonably, beyond reasonable doubt, substantial step test) и относительно оценочных (large scale fraud) понятий [19] с тем, чтобы предоставить суду большую дискрецию; кроме того, отсутствие в законах определений абстрактных понятий (не раскрыты такие понятия, как crime, contract, legal capacity; некоторые из них раскрыты в судебных решениях и доктрине, некоторые – нет).

Исходя из этого, профессор О. Н. Ведерникова предложила классификацию уголовно-правовых систем, развивающую основную классификацию профессора Р. Давида, учитывая при этом лишь недавно сформировавшийся тип уголовно-правовых систем, включающий в себя уголовно-правовую систему Российской Федерации: постсоциалистический, социалистический, романо-германский, англо-американский, мусульманский типы уголовно-правовых систем [11]. Выделение постсоциалистического типа уголовно-правовых систем и отнесение к нему российской уголовно-правовой системы, возможно, не совсем отвечает основному критерию классификации, каковым является определяющий источник права в рамках правовой системы (в постсоциалистическом типе уголовно-правовых систем это, как и в романо-германском, нормативно-правовой акт), однако предоставляет пищу для размышлений специалистам по юрислингвистике: постсоциалистический тип уголовно-правовых систем весьма специфичен с т. з. терминов, среди которых остались некоторые, связанные с «былой эпохой» и несущие идеологический оттенок известного свойства. В качестве примера – фундаментальная категория уголовного права Российской Федерации – «общественная опасность». Явление уникальное: уголовное право имеет своей целью защиту общества (не государство, не законность и правопорядок, а именно социум) исключительно в уголовно-правовых системах постсоциалистического типа, где понятие «общество» предстает в «очищенном» от идеологии смысле, и социалистического типа, – в этом последнем случае термин «общество» понимается в более идеологизированном значении, – там речь идет о защите социалистического строя (отсюда такие специфические феномены (следовательно, и термины), как преступления против социалистической собственности (глава вторая УК РСФСР 1960 г.) и т. п.). В связи с этим появляется и особая категория в рамках юридического состава преступного деяния – объект преступного посягательства (соответствующие защищаемые законом общественные блага и интересы). Аналога такому элементу состава преступления нет в уголовно-правовых системах романо-германского и англо-американского типов, где ограничиваются, в первом случае, противоправностью (запрещенность уголовным законом, élément légal), объективными признаками (объективной стороной, ément matériel) и субъективными признаками (субъект и субъективная сторона, élément moral), а во втором – преступным деянием (actus reus) и преступным умонастроением (mens rea).

Существуют и другие критерии классификации правовых систем, в частности, уголовно-правовых (нас интересуют именно уголовно-правовые системы, поскольку уголовное процессуальное право справедливо считается составной частью уголовно-правовой системы государства [15, с. 24]). Их различные классификации предопределяют, в той или иной степени, и особенности вербализации институтов и феноменов, существующих в соответствующих правопорядках.

Так, профессор Г. А. Есаков предложил классифицировать уголовно-правовые системы, исходя из идей, лежащих в их основе. «Идея эта, – пишет Г. А. Есаков, – представляется многогранной, она отражает предназначение данной системы уголовного права; определяет построение последней; связана с мерой используемой репрессии, хотя и не сводится к ней; носит во многом неосознаваемый, неосязаемый характер, но существует вместе с тем реально, определяя социальную природу данной системы уголовного права, выражаясь с той или иной степенью четкости в письменном выражении последней» [14, с. 724]. Отсюда следующие классификация и особенности:

– уголовно-правовая семья общего права: «идея человека»; принимая во внимание эту идею, уголовное право – это «прежде всего щит против произвола государственной власти – будь то монарх, или парламент, или исполнительная власть» [14, с. 724]; в частности с такой фундаментальной идеей можно связать обилие в англоязычном юридическом дискурсе субъективированных конструкций, насыщенных аксиологическим потенциалом (reasonable person; dishonestly и пр.) и апеллирующих к конкретным лицам (наименования судебных прецедентов: R. v Ghosh, R. v Lawrence, United States v. Waronek и пр.),

– семья континентального уголовного права: «идея закона», которая обусловливает следующие особенности, в том числе, юридико-технические (юрислингвистические): «абстрактность формулировок закона (Выделение наше. – Авт.), охватывающего максимум возможных ситуаций; толкование уголовного закона не столько в интересах обвиняемого, сколько в интересах законности; обязанность уголовного преследования всех, совершивших преступление; допустимость пересмотра оправдательных приговоров и т. д.» [14, с. 724],

– мусульманская уголовно-правовая семья – «идея защиты конкретной религии», которая вполне логично состоит «в наказуемости религиозных грехов, устрашающем характере предписаний наказания, объявлении самыми тяжкими преступлениями деяний против религии» [14, с. 725].

Профессор А. А. Малиновский предлагает классификацию уголовно-правовых систем «в зависимости от особенностей соционормативного регулирования общественных отношений» на светские и религиозные [20, с. 13], а «в зависимости от роли и места уголовно-правового принуждения в политике государства конкретно-исторического периода» на репрессивные, карательные и гуманистические [20, с. 15].

Первая классификация позволяет увидеть, что терминосистемы тех правовых порядков, которые относятся к религиозному типу, изобилуют специфическими терминами, имеющими различные значения в зависимости от конкретного дискурса, в котором этот термин используется. К примеру, термин «муамалат», используемый в религиозных правовых системах мусульманского типа (но также и признаваемый в ряде английских судебных прецедентов), с точки зрения исламской догматики – акида – понимается как взаимоотношения между мусульманами в духовной сфере; с точки зрения исламской этики – ахлак – как межличностные отношения; с точки зрения мусульманского права – фикх – как частноправовые отношения. Более четкое юридические значение этого и подобных ему терминов можно выяснить только при обращении к соответствующим религиозным источникам (Коран, Сунна и пр.), а также к юридической практике, в частности, к судебным решениям, где можно увидеть, в каком контексте употребляется тот или иной термин.

Внимание на светских и религиозных системах следует остановить хотя бы потому, что в силу исторической дисперсии канонического права в, на первый взгляд, светских английской и американской правовых системах, существуют термины, пришедшие в юридический дискурс из религиозного в силу значительного влияния религии и ритуальности как на материальное право, так и на судопроизводство [25]. Это повлияло и на терминологию: так, термин coronersinquest«коронерское дознание» (совокупность оперативно-розыскных мероприятий, осуществляемых в связи с поступлением информации об обнаружении мёртвого) – вербализует такой вид расследования, который осуществляется без какой-либо состязательности и предоставления подозреваемому права на защиту; институт обязан своим происхождением процессуальной форме, используемой в Средние века Великой инквизицией (письменный процесс, отсутствие открытого судебного заседания, активная роль лица, ведущего производство по делу и т. д.). И этимологически слово inquest восходит к единой семе – лат. inquirere, от которого произошли и inquisita и inquaesitio, и французские enquérir, enquêter и enquête, и, наконец, от более архаичной формы французского термина (enqueste), перекочевавшего в английский после Нормандского завоевания, – inquest.

Показательным в связи с этим является пример использования кросс-системности, когда во внимание принимаются общие культурно-правовые различия правовых семей и расхождения в основных принципах уголовно-правовых систем, определяемые при макросравнении. Так, необходимо дать перевод термина «предварительное расследование», отражающий суть данного уголовно-процессуального института и понятный реципиенту (как предполагается, сотруднику правоохранительного органа государства с правовой системой семьи общего права, который будет изучать направленный Российской Федерацией запрос о выдаче или правовой помощи). Предварительное расследованиеэто стадия уголовного судопроизводства, в ходе которой происходит собирание, проверка и оценка доказательств с целью установления обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу [27, с. 9]. Это общее название для дознания и предварительного следствия. Если слово «предварительное» не вызывает для переводчика никаких трудностей (preliminary), то с «расследованием» все обстоит гораздо сложнее (inquisition, inquest или investigation?). Согласно определению, предложенному в словаре Black’s Law Dictionary, inquisiton означает расследование, в частности, совершаемое в отношении определенных фактов шерифом [30, p. 929]. Вместе с тем, важно понимать, что в рамках англо-американского типа уголовно-правовых систем investigation не является частью уголовного процесса вовсе: институт special investigations специальные расследования, проводимые Федеральным бюро расследований США, являются аналогом оперативно-розыскной деятельности. Термин же inquest лучше всего передает суть уголовно-процессуального института дознания, имеющего некоторые схожие черты с английским coroner’s inquest (особенно, если учитывать, что ранее несостязательная форма процесса, аналогичная современному дознанию, носила название «розыск» – с этимологической точки зрения данная единица является эквивалентом слова inquest; в своей инквизиционной форме этот институт был заимствован из европейских государств, где появился в связи с влиянием Inquaesitio – института канонического права; слово же inquaesitio произошло от латинского inquirere – «разыскивать», «искать»). Таким образом, при переводе представляется целесообразным отказаться от единиц investigation и inquest, поскольку в англоязычном юридическом дискурсе они не касаются уголовного процесса и, по этой причине, могут создать у реципиента ложное восприятие института предварительного расследования, которое, в числе иного, может привести к отказу в удовлетворении запроса о выдаче или о правовой помощи на основании того, что стадия уголовного процесса «предварительное расследование» будет расценена зарубежными компетентными органами не относящейся к таковому. Следовательно, приемлемым будет термин preliminary inquisition,тем более, что исторически inquisition – inquaesitio – пришедшее из канонического права общее наименование именно для несостязательного предварительного расследования в своих разнообразных формах.

Таковы самые общие представления о различиях правовых семей, которые необходимо иметь в виду при осуществлении перевода уголовной и уголовно-процессуальной терминологии. Однако очевидно, что представляющие большую значимость для целей перевода проблемы асинхронности юридических дискурсов выявляются также и на уровне микросравнения, т. е. сопоставления отдельных правовых институтов. В случае англо-американского типа уголовно-правовых систем и российской уголовно-правовой системы порой даже невозможно определить хоть сколько-либо схожие правовые институты для выявления в них общего и особенного, – до такой степени отличны друг от друга правопорядки. Достаточно вспомнить о том, что в основе англо-американского уголовного процесса лежит состязательная уголовно-процессуальная модель, а в основе российского – инквизиционная (хоть и с тенденцией к некой конвергенции) [17, с. 125-127]. Задача переводчика – учитывать эти именно экстралингвистические, в данном случае, правовые различия с тем, чтобы осуществить адекватный перевод.

References
1. Council of Europe. European Convention on Extradition : Paris, 13.XII.1957 // Council of Europe : official portal. URL: https://www.coe.int/en/web/conventions/full-list/-/conventions/rms/0900001680064587 (data obrashcheniya: 03.06.2020).
2. Council of Europe. European Convention on Mutual Assistance in Criminal Matters : Strasbourg, 20.IV.1959 // Council of Europe : official portal. URL: https://www.coe.int/en/web/conventions/full-list/-/conventions/rms/09000016800656ce (data obrashcheniya: 03.06.2020).
3. Venskaya konventsiya o prave mezhdunarodnykh dogovorov 1969 goda // United Nations – Treaty Series. 1980. Vol. 1155. P. 420.
4. Konventsiya Organizatsii Ob''edinennykh Natsii o dogovorakh mezhdunarodnoi kupli-prodazhi tovarov 1980 goda ; Rossiiskaya Federatsiya uchastvuet v Konventsii na osnovanii Postanovleniya Verkhovnogo Soveta SSSR № 1511-I «O prisoedinenii Soyuza Sovetskikh Sotsialisticheskikh Respublik k Konventsii OON o dogovorakh mezhdunarodnoi kupli-prodazhi tovarov» // Vedomosti Soveta narodnykh deputatov SSSR i Verkhovnogo Soveta SSSR. 1990. № 23. St. 428.
5. Dogovor mezhdu Rossiiskoi Federatsiei i Soedinennymi Shtatami Ameriki o vzaimnoi pravovoi pomoshchi po ugolovnym delam : podpisan v g. Moskve 17 iyunya 1999 g. : ratifitsirovan Federal'nym zakonom ot 3 noyabrya 2000 goda № 133-FZ : vstupil v silu 31 yanvarya 2002 g. // Byulleten' mezhdunarodnykh dogovorov. 2003. № 2. S. 46-53.
6. Metodicheskie rekomendatsii po garmonizatsii terminologii na natsional'nom i mezhdunarodnom urovne R 50-603-2-93. M.: VNIIKI, 1993.
7. Alekseev S.S. Obshchaya teoriya prava: V 2-kh t, T. I. M.: «Yuridicheskaya literatura», 1981. S. 57-59.
8. Alekseev S.S. Obshchaya teoriya prava: V 2-kh t., T. II. M.: «Yuridicheskaya literatura», 1982. S. 35.
9. Barkhudarov L.S. Yazyk i perevod: (Voprosy obshchei i chastnoi teorii perevoda). M.: Mezhdunarodnye otnosheniya, 1975. 240 s.
10. Vengerov A.B. Teoriya gosudarstva i prava: uchebnik dlya yuridicheskikh vuzov. 11-e izd., ster. M.: Izdatel'stvo «Omega-L», 2017. S. 389.
11. Vedernikova O.N. Sovremennye ugolovno-pravovye sistemy: tipy, modeli, kharakteristiki // Gosudarstvo i pravo. 2004. № 1. S. 68-76.
12. Vyaseleva R.V. Lingvisticheskie i ekstralingvisticheskie faktory perevoda yuridicheskikh tekstov // Yazyk – kommunikatsiya – obrazovanie: metodologiya issledovaniya i praktika prepodavaniya : sbornik nauchnykh trudov po materialam I Vserossiiskoi nauchno-prakticheskoi konferentsii ; pod red. E.Yu. Balashovoi. Saratov, 2017. S. 27-31.
13. David R., Zhoffre-Spinozi K. Osnovnye pravovye sistemy sovremennosti. V per. V. A. Tumanova. M.: Mezhdunarodnye otnosheniya, 1996. 400 s.
14. Esakov G.A. Anglo-amerikanskoe ugolovnoe pravo: evolyutsiya i sovremennoe sostoyanie Obshchei chasti. M.: Izdatel'stvo Prospekt, 2007. 736 s.
15. Zakharova M.V. Frantsuzskaya pravovaya sistema: problemy teorii: dis. … dokt. yurid. nauk. M., 2015. 338 s.
16. Kashanina T.V. Yuridicheskaya tekhnika : uchebnik 2-e izd., peresmotr. M.: Norma : INFRA-M, 2011. 496 s.
17. Kurs ugolovnogo protsessa / Pod red. d. yu. n., prof. L.V. Golovko. 2-e izd., ispr. M.: Statut, 2017. 1280 s.
18. Malinovskii A.A. Metodologiya sravnitel'nogo pravovedeniya // Vestnik Universiteta im. O. E Kutafina. 2016. № 3. S. 9-24.
19. Malinovskii A.A. Otsenochnye ponyatiya v zakonodatel'stve // Zakonotvorcheskaya tekhnika sovremennoi Rossii: sostoyanie, problemy, sovershenstvovanie: Sb. statei. T. 1 / Otv. red. V.M. Baranov. N. Novgorod: NA MVD Rossii, 2001. C. 268-273.
20. Malinovskii A.A. Sravnitel'noe pravovedenie v sfere ugolovnogo prava. M., 2002. 376 s.
21. Monogarova A.G. Kross-sistemnyi podkhod k standartizatsii terminologii mediatsii // Yazykovaya lichnost' i effektivnaya kommunikatsiya v sovremennom polikul'turnom mire : sb. st. po itogam III Mezhdunar. nauch.-prakt. konf., Minsk, 26-27 okt. 2017 g. : v 2 ch. Ch. 2 / BGU, FSK; redkol. : O.I. Ulanovich (otv. red.) [i dr.]. Minsk : Izd. tsentr BGU, 2018. S. 69-75.
22. Mushchinina M.M. O pravovoi lingvistike v Germanii i Avstrii // Yurislingvistika. 2004. № 5. S. 18-30.
23. Nekrasova T.P. Osobennosti perevoda yuridicheskoi terminologii s russkogo yazyka na angliiskii yazyk: avtoref. dis. … kand. filol. nauk. M.: MGU, 2013. 24 s.
24. Rekosh K.Kh. Frantsuzskii yazyk kak verbalizator zapadnoevropeiskogo pravovogo znaniya (ot istokov do diskursa prava Evropeiskogo soyuza) : dis. … dokt. filol. nauk. M., 2018. 450 s.
25. Strizhakov I.V. Vliyanie norm kanonicheskogo i rimskogo prava na pravo spravedlivosti Anglii // Gumanitarnye, sotsial'no-ekonomicheskie i obshchestvennye nauki. 2015. № 10-1. S. 214-216.
26. Tikhonova N.Yu. K voprosu o perevode bezekvivalentnykh terminov prava // Vestnik Kostromskogo gosudarstvennogo universiteta. 2018. Tom 4. № 24. S. 199-202.
27. Ugolovnyi protsess : uchebnik / otv. red. A.V. Grinenko. 2-e izd., pererab. M. : Norma, 2009. 496 s.
28. Fedotova I.G., Tolstopyatenko G.P. Yuridicheskie ponyatiya i kategorii v angliiskom yazyke. Obninsk: Izdatel'stvo «Titul», 2000. S. 58.
29. Fillmor Ch.Dzh. Ob organizatsii semanticheskoi informatsii v slovare // Novoe v zarubezhnoi lingvistike. M., 1983. Vyp. 14. S. 23-60.
30. Black H.C. Black’s Law Dictionary: Definitions of the Terms and Phrases of American and English Jurisprudence, Ancient and Modern / H. C. Black. Revised 4th Ed. St. Paul, Minn.: West Publishing Co., 1968. 1882 p.
31. Borzovs J., Ilzina I.I., Skujina V., Vasiljevs A. Terminology standards in the aspect of harmonization for international term database // Sbornik trudov mezhdunarodnoi konferentsii «Terminologiya natsional'nykh yazykov i globalizatsiya». Vil'nyus, 2006. S. 13-14.
32. De Groot G.-R., van Laer C.J.P. The Quality of Legal Dictionaries: an assesment. Maastricht: University of Maastricht, Faculty of Law. 2008. 63 p